![](http://dom-lit.ru/wp-content/uploads/Боровский.jpg)
Боровский Федор Моисеевич
(1933 – 2013)
Прозаик, член Союза российских писателей с 1992 г. Федор Боровский родился 30 октября 1933 года в городе Ржеве Калининской области в семье военнослужащего. Детство провел в Тбилиси. В 1956 году окончил Московский геологоразведочный институт, переехал в Иркутск для работы в одной из геологоразведочных экспедиций.
С 1974 года преподавал в Иркутском геологоразведочном техникуме. В 1984 занялся литературной деятельностью.
Первый рассказ «Зимой» опубликован в альманахе «Сибирь» в 1971 году. В 1973 году выходит первая книга — повесть «Бунт в королевстве».
Произведения Федора Боровского во многом биографичны. Герои его книг для детей – разных национальностей, но общей судьбы. Произведения писателя явили собой пример психологической детской прозы. «Самое замечательное в случае с Боровским — это то, что он пишет своих героев на пределе серьеза, ничуть и никогда не противопоставляя неустойчивость их отроческого мира устойчивости мира взрослых, а стыкуя, вернее, примиряя один с другим» — писал известный иркутский поэт Анатолий Кобенков.
Кроме того, Федор Моисеевич писал книги, адресованные и взрослому читателю.
К 70-летнему юбилею писателя, в 2003, вышла в свет новая книга — «Учитель немецкого», а в 2004 этот роман сделал Боровского одним из первых иркутских писателей, номинированных на букеровскую премию. В последние годы прозаик работал над новой книгой военной прозы, которую он назвал «Ehre der Helden» (в переводе с немецкого — «Слава героям»).
Федор Боровский награжден Благодарностью министерства культуры России за многолетний вклад в развитие культуры Иркутской области (2009), Почетной грамотой Губернатора Иркутской области (2003, 2009).
Умер 11 января 2013 г. в Иркутске.
Отдельные издания
Бунт в королевстве : повесть. – Иркутск : Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1973. – 203 с.
Рыжий : повесть и рассказы / [послесл. Д. Сергеева]. – Иркутск : Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1984. – 302, [2] с.
Здравствуйте, эй! : повесть / худож. А. Е. Шпирко. – Иркутск : Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1987. – 295 с.
Рыжий : повесть / худож. Б. Мокин, В. Симонов. – Москва : Детская литература, 1990. – 94 с.
И ныне, и присно… : повесть. – Иркутск : [б. и.], 1999 (Иркут. обл. тип. № 1). – 309 с.
Учитель немецкого : повесть / [авт. вступ. ст. А. И. Кобенков ; ред. Л. В. Иоффе ; худож. С. М. Григорьев]. – Иркутск : Издатель Сапронов, 2003. – 303 с.
Цицинатела : рассказы разных лет. – Иркутск : Иркут. отд-ние Союза Рос. писателей, 2008. – 197 с.
Публикации в коллективных сборниках и периодических изданиях
Бунт в королевстве : повесть // Сибирь. – Иркутск, 1971. – № 5. – С. 3–74.
Музыкальная история : повесть // Сибирь. – Иркутск, 1975. – № 6. – С. 26–65.
Рыжий : повесть // Сибирь. – Иркутск, 1982. – № 3. – С. 3–66.
Цифры и жизнь // Сибирь. – Иркутск, 1987. – № 6. – С. 3–12.
Цицинатела : повесть // Сибирь. – Иркутск, 1989. – № 3 (май – июнь). – С. 22–41 ; № 4 (июль – август). – С. 77–97.
Рыжий // Голос муравьиного царя : рассказы для детей среднего школьного возраста / ред.-сост. С. Н. Асламова ; худож. А. В. Самарин. – Иркутск, 1991. – С. 134–233.
«И ныне и присно…» : [отрывок из повести] // Бизнес Мост. – Иркутск, 2000. – № 2. – С. 36–39.
Бытие : [отрывок из повести «Собачье счастье»] // Зеленая лампа, 2006 : лит.-публицист. альм. / [ред.-сост.: А. В. Богданов, Б. С. Ротенфельд]. – Иркутск, 2006. – С. 20–43.
«Ehre den Helden!» : [отрывок из рассказа «Слава героям!»] // Зеленая лампа, 2007 : лит.-публицист. альм. / [гл. ред. А. В. Богданов ; ред.-сост.: Т. Андрейко, И. Дронов]. – Иркутск, 2008. – С. 67–106.
«Слава героям!» : рассказ / Иркутск. Бег времени : [сборник] : в 2 т. – Иркутск, 2011. – Т. 2 : Автографы писателей, кн. 2 : Проза / [сост.: А. К. Лаптев, В. А. Семёнова ; ред.: А. С. Гурулёв, В. А. Семёнова]. – С. 483–488.
О жизни и творчестве
Сергеев, Д. Г. Возвращаясь к напечатанному // Рыжий : повесть / Боровский Ф. М. – Иркутск, 1984. – С. 300–303.
Семенова, В. А. Берег детский – берег взрослый : о кн. Ф. Боровского «Рыжий» (Иркутск, 1984) // Советская молодежь. – Иркутск, 1984. – 16 июня. – С. 3.
Боровский Федор // Иркутские писатели – детям : рек. библиогр. указ. / сост. В. А. Копылова. – Москва, 1995. – C. 4–8.
Федор Боровский // Писатели Приангарья : биобиблиогр. справ. / сост. В. А. Семенова. – Иркутск, 1996. – С. 157–159.
Боровский Федор Моисеевич // Приглашаем в путешествие : путеводитель по кн. иркут. писателей / Обл. дет б-ка им. Марка Сергеева. – Иркутск, 2001. – C. 52–56.
Кобенков, А. И.Предсвет Фёдора Боровского : к 70-летию писателя // Вост.-Сиб. правда. – Иркутск, 2003. – 25 окт. (№ 211/212). – С. 13.
Ротенфельд, Б. С. Светлый мир Федора Боровского : известному иркутскому прозаику – 70 лет // СМ Номер один. – Иркутск, 2003. – 30 окт. (№ 43). – С. 40.
Заря, В.В свете зелёной лампы : к выходу в свет альманаха «Зелёная лампа» и книги Федора Боровского «Учитель немецкого» // Культура: вести, проблемы, судьбы. – Иркутск, 2004. – № 2. – С. 16.
Сухаревская, Л. «Цицинатела» — значит «светлячок» : прозаику Ф. Боровскому исполнилось 75 лет / Любовь Сухаревская // Байкальские вести. – Иркутск, 2008. – 18–24 нояб. (№ 46). – С. 15.
Сухаревская, Л. Российский министр поблагодарил иркутского писателя / Любовь Сухаревская // Мои года. – Иркутск, 2009. – 20 июня (№ 25). – С. 8.
Федор МоисеевичБоровский : [памяти писателя] // Пятница. – Иркутск, 2013. – 11–18 янв. (№ 1). – С. 3.
Берег детства : материалы по работе с произведениями Ф. Боровского / сост. В. А. Копылова ; ред. И. Б. Бражникова. – Иркутск : Иркут. обл. дет. б-ка им. Марка Сергеева, 2016. – 16 с.
Федор Боровский
РЫЖИЙ
(отрывок из повести)
У нас был кот, звали его Рыжий. Брат нашел его в лопухах, под стеной старого здания, что тянулось перед нашими окнами, загораживая небо. Здание это отделял от общего двора маленький, поросший травой дворик, который мы считали своим. Мы — это я с братом и Витька Конопатый. Я и брат жили на первом этаже, а Витька и мезонине. Впрочем, тогда ни я, ни Витька этого не знали, и мезонин высокопарно именовался вторым этажом.
Но бог с ним, с мезонином, не в нем дело, да и не в Витьке тоже. Дело в Рыжем, найденном в лопухах, под стеною…
Здание было старое и угрюмое, какой-то древний пакгауз или казарма. Может быть, не столько старое, сколько запущенное, какое-то ужасно непривлекательное и унылое. Его пустые беленые стены нагоняли тоску, в труху прогнили скособоченные ворота, проржавевшая крыша лохматилась дырами, словно пробитыми кем-то изнутри, и за дырами угадывалась мрачноватая глубина чердака. Такими буднично-унылыми и запущенными бывают одинокие старики, молчаливые, ко всему безразличные, заживающие чужой век. В нем не было тайны, загадки — старая развалюха, и все, ни пользы от нее, ни дела, даже мы не бывали там никогда, потому что неинтересно.
Зато там жили полчища крыс, нахальных, веселых и деятельных. Среди бела дня они разгуливали по дворам — по большому и по нашему, маленькому, — рылись и помойке, шмыгая под самым носом у бродячих собак и перехватывая у них лучшие куски. Собаки злобствовали и гонялись за ними, но ловили редко. Случалось и нам гонять их, когда те, позабыв осторожность, нахально путались под ногами, отвлекая от футбола. Поэтому мы считали крыс существами зловредными и наглыми. А что еще, кроме зловредного характера и нахальства, может привести крысу и опасную близость с людьми, играющими в футбол! Добыча? Но какая может быть добыча посреди пыльного двора? После нас даже огрызков не оставалось. Яблоки, груши, айва — все съедалось целиком, вместе с сердцевиной, зернышками, венчиками. Лишь хвостики выбрасывались, но ведь хвостики и крысы есть не станут. Мы гнали их с гиканьем и свистом, старались окружить, поддеть ногой, ударить камнем. Иногда удавалось; тогда мы подвешивали убитую крысу за хвост к трухлявым пакгаузным воротам в назидание товаркам. Она так и висела, пока какая-нибудь ловкая собака не срывала ее оттуда.
Но удавалось редко — крыса храбра, отважна. Случалось, загнанная, затурканная, она кидалась на кого-нибудь из нас и даже иногда кусала. Мы шарахались от нее, и в таком случае ей удавалось скрыться. Но чаще всего она и без нападений уходила. Ловко уворачиваясь от ног и камней, она упорно пробивалась домой, пока наконец не ныряла в густые заросли лопухов и крапивы под стенами пакгауза. Ну а уж там-то пусть черт ее ловит. Такой свирепой крапивы, как вокруг пакгауза, нигде в мире больше нет. Можно подумать, что крысы специально ее на страх врагам выращивали. И лопухи заодно. Человек уходил в эти заросли с головой и не видел неба, а из лопушиного листа получался прекрасный зонтик — только перевернуть и на палку насадить. Даже воевать с этой крапивой было неинтересно — весь обстрекаешься. Через рубашку и брюки жалила — такая была злая.
И дай, наверное, крысам волю, так они весь двор бы засадили лопухами и крапивой, а то и весь белый спет. Уж во всяком случае маленький наш дворик никак бы не уцелел. Даже особой фантазии не нужно было, чтобы представить себе, как они утесняют и заполняют две сотки свободного пространства между пакгаузом, нашим домом и горой, на которой раскинулся роскошный сад Зураба Константиновича Эристави. Ряд за рядом, шеренга за шеренгой… Вместо подорожника и клевера, вместо пастушьей сумки и тысячелистника встает стена крапивы и лопухов и поглощает все: бельевые веревки, крест-накрест оплетающие двор, ветхие простыни и черные платки сестер Датунашвили, сохнущие на этих веревках вместе с гимнастерками лейтенанта Корнилова, шелковыми комбинациями его жены, пеленками их горластых близнецов, вместе с древней чохой старого Дарахвелидзе и линялыми пиджаками его сыновей, вместе с моими и братовыми рубашками и трусами, вместе с застиранными платьишками Витькиных сестер… С порога и в крапиву. Ау, люди, где вы!
…И весь наш дом утонул в кранике, весь наш ветхий, уродливый, прогнивший, источенный мышами и тараканами дом, со всеми его пристройками, террасами, скрипучими наружными лестницами на чердаки. Только Витькин мезонин торчит над лопушиным морем, словно мостик затонувшего корабля, — кособокий, метра на два выдающийся за фасад и подпертый столбами, чтобы не рухнул.
Как-то даже приснился мне жуткий сон, будто я бегу, путаясь в крапиве, а крысы со свистом и улюлюканьем гонятся за мной и хватают за пятки. С криком проснулся я, сидя в постели, весь в поту, с сердцем, колотящимся в горле, и о ужас! — кто-то и в самом деле хватал меня за нитки. Оказалось, что это Рыжий, которому было месяца два или три и который маленьким очень любил спать ночами у меня на плече, проснулся ни свет ни заря и играет теперь под одеялом с моими ногами.
Однако воли крысам, по-видимому, не давали, потому что даже через тропу между пакгаузом и домом передвинуть свою крапиву они не могли. На тропе рос один подорожник да торчали редкие булыжины, о которые спотыкались почему-то все, кроме нас, расшибали ноги и рвали обувь. Сколько проклятий и злобных плевков сыпалось ежедневно на их серые блестящие лысины, но выкопать было нельзя, потому что в ненастье они одни служили мостом в непролазной грязи, даже для тех, кто надел галоши.
Только нам они не мешали. Наши ноги знали на тропе все выбоины, все камушки, и мы носились по ней, как дикие животные, не зная преград и помех. Зато нашим врагам ходу туда не было, мы всегда спасались здесь от преследователей. И если кому-нибудь все-таки пришло бы в голову выбросить булыжины, мы вкопали бы их обратно.
Впрочем, опять-таки, дело не в булыжинах, а в Рыжем, потому что он объявился не на тропе, он объявился по ту ее сторону, в самой гуще крапивно-лопушиных джунглей. Если бы крысы знали, кого они приютили на своей, можно сказать, груди, под своим кровом! Но они не знали, и некому было их предупредить.
Дело было в сентябре сорок пятого, вскоре после победы над Японией. День шел к вечеру, часов, наверное, было шесть. Мама только что вернулась с работы и тут же наладила брата за крапивой.
— Опять крапива, — заартачился брат. — Не хочу крапиву, давай лучше картошки сварим, у нас же есть, и маргарин есть.
— Ишь чего захотел, — беззлобно удивилась мама. — А ну живо — марш!
С мамой спорить — глухое дело. Брат вздохнул, надел рубашку, взял мешок для крапивы и пошел. Я сочувственно посмотрел ему вслед и порадовался, что сижу за уроками и по этой причине меня не тронут. Даже брат не сказал своего обычного:
«А почему я, а почему не он?»
Уроки были у нас святым делом. Это была работа, а отрывать человека от работы — грех. И потому брат, уже успевший нарисовать все свои палочки и крючочки — человек он, надо сказать, был положительный и все дела делал аккуратно и в срок — и успевший измарать аршинными каракулями несколько страниц в тетрадях по арифметике и чистописанию, пал жертвой собственной аккуратности. Я ему, конечно, сочувствовал, но и радовался тем не менее, что так удачно выбрал время для уроков. Хотя чему тут было радоваться, если суп из крапивы и мне опротивел, вернее, не опротивел, потому что голодному никакая еда не противна, а просто это была не еда. Но дело шло к зарплате и у отца, и у мамы, и, значит, еще добрую неделю придется сидеть на крапивном супе, в котором достанется каждому по три маленьких картошины.
А впрочем, сейчас я и от него не отказался бы. Представил себе, как мама открывает кастрюлю, и как оттуда валит пар, и как пахнет по всей комнате. Рот у меня наполнился слюной, я вдруг понял, что опять хочу есть, вернее, не опять, а с самого утра, хотя мы с братом съели уже сегодня по четыре картошки и грамм пятьсот на двоих коммерческого хлеба, на который мама оставила нам денег, — ого, как геройски бились мы за этот хлеб в огромной, беспорядочной и жестокой очереди, и выпили пол-литровую кружку молока, тоже на двоих, да съели еще зеленую айву, которую я стащил мимоходом из чьего-то сада, возвращаясь из школы кружным путем, через гору. И хотя зеленая айва по вкусу и твердости очень напоминает дубовую доску, мы ее съели. Что еще? Я старательно вспоминал, но, кажется, это было все. Я убеждал себя, что и это немало, однако тщетно. И потому суп становился в моем воображении все вкуснее и вкуснее, и я на какое-то время забыл о стихотворении, которое учительница продиктовала сегодня на уроке и которое нужно было выучить наизусть. Взгляд мой блуждал по стенам и потолку, а душа вместе с паром клубилась над кастрюлей с супом и не то вдыхала божественный крапивный аромат, не то сама его источала. Может, конечно, и не еда. Но когда ешь, как-то этого не замечаешь. Дайте мне его сейчас, а потом видно будет. Жаль, что я уроки делаю, а то бы мы вдвоем мигом наворотили целую гору. Впрочем, все равно отца ждать.
Но тут мой взгляд случайно наткнулся на раскрытую тетрадь, и я прочел совершенно бессмысленную фразу: «Шалун уж заморозил пальчик…» Прочитанное до меня не дошло, но мечтанья перебились, и я совершенно автоматически читал дальше: «…Ему и больно и смешно, а мать грозит ему в окно».
Постой, постой, это как же так? Ну-ка, сначала.
…Шалун уж заморозил пальчик:
Ему и больно и смешно.
А мать грозит ему в окно.
Ха! Ничего себе! Это что же за стихи такие? Пушкин… Это который — «У лукоморья дуб зеленый», и еще про Балду, и о семи богатырях. Ну, ясное дело — выдумщик. Только на этот раз он хватил: у ужа — пальчик. Пальчик! Когда у него не только пальцев, но и рук-ног нету. Специально он его себе вырастил, что ли? Вырастил и тут же отморозил, растетёха этакий! Недаром ему мать в окно грозит. А чем она, интересно, грозит? Хвостом? Нет, наверное. Если маленький уж сумел отрастить себе пальчик, то мать небось целую руку вырастила и этой рукой ему грозит.
Я попытался припомнить все стихотворение, но припомнил только одну фразу, которая еще больше запутала дело:
…В салазки Жучку посадив,
Себя в коня преобразив…
Вот это история! Я забыл даже, что хочу есть, уставился в потолок и напряженно думал, пытаясь и деталях представить себе, как все это там происходит. Итак, значит: уж отрастил себе палец, посадил в салазки Жучку, а сам преобразился в коня. Преобразился — это, наверное, превратился. Конечно же, превратился. Иначе ему не то что Жучку, а и пустые салазки с места не сдвинуть. Куда там — ужу, да еще маленькому. К тому ж какая Жучка станет знаться с маленьким ужом. Она чихнет, и его сдует вместе с замороженным пальчиком. Постой, постой, а откуда известно, что он уж, если он конь? Впрочем, тут, похоже, все ясно: мать-то знает, уж он или конь, если в окно ему грозит. Это Жучка-дура ничего не понимает. А с пальчиком и вообще проще простого: коли змея смогла себе пальчик вырастить, то конь и подавно, у коня хоть ноги есть. Вырастил и тут же заморозил. А может, раньше вырастил, когда еще ужом был. Ничего парень, хоть и уж. Палец заморозил, а не ревет. Определенно не ревет, раз ему смешно.
Что ж, такое интересное стихотворение стоило выучить, тем более что меня все время не оставляло смутное ощущение ошибки. Я ведь учил его только что и никакого ужа не заметил. Правда, и не помнил, что же именно я заметил, но что-то тут было не так. Я совсем собрался взяться за него всерьез — для этого и нужно то было лишь в тетрадку заглянуть, но не успел. Вернулся брат с мешком крапивы и замаячил мне прямо с порога, засигналил и руками, и лицом, и головой. Что-то у него там произошло, и требовалась моя помощь. Уж со своим пальчиком в таком случае и со своей матерью тоже прекрасно подождут — они-то никуда не убегут, а дело может и убежать, разве не бывало?
Я вылез из-за стола.
— Ага, — наконец увидела брата и мама. — Уроки сделал?
— Сделал.
Мама вопросительно поглядела на меня.
— Сделал, сделал, — подтвердил я, надеясь под его марку и сам удрать без объяснений. Но маму было не пронести.
— А ты чего вылез? Тоже все сделал?
Что мне оставалось? Я действительно много сделал, но не все, то же стихотворение про ужа хотя б. И если бы мама стала проверять, я бы, конечно, влип. Но кто не рискует, тот не выигрывает.
— Сделал, — храбро соврал я.
— Ну ладно, — согласилась мама, — бегите. Отца только не прокараульте.
Мы выскочили на террасу.
— Что? — нетерпеливо спросил я.
— Пищит, — кратко ответил брат.
— Кто пищит?
— А я знаю? — возмутился он. — Я крапиву рвал, а он пищит и пищит.
— И не посмотрел?
— Ага, — сказал он, — а вдруг там змея?
— Эх, ты… Змеи не пищат, змеи шипят.
— А ты всех змей видел, да? — опять возмутился он.
— Всех видел. Гадюку видел, медянку видел, желтопузика видел, и… Я на мгновенье замялся, вспомнив дурацкое стихотворение, и выпалил: — Ужей.
— А ты гремучую змею видел? — не обращая внимания на мою заминку, тут же ринулся в атаку брат.
Я подосадовал на себя. Гремучую змею я действительно не видел — про них нам рассказывал отец, да они у нас и не водятся, но вспомнить-то я должен был сам или как?
— Ну и что? У нас гремучие не водятся. У них погремушки на хвосте, они греметь должны, а не пищать.
— А ты видел? А ты знаешь?.. — не сдавался брат.
Я вскипел. Он что, напугать меня думает? Сам струсил и меня пугает? Я махнул рукой и, спрыгнув с террасы, завернул за угол на тропу. Брат помчался за мной.
Едва очутившись на тропе, я тут же понял, почему брат испугался, — такой это был писк. Будь я таким же карапузом, как он, тоже, наверное… Ему всего-то семь, и он у нас вундеркинд. Он пошел в школу с шести и уже учился во втором классе; я был в четвертом, и мне должно было стукнуть десять — я, верно, тоже пошел в школу годом раньше срока, но он-то — целыми двумя. И потому в обучении он меня маленько догнал и еще бы догнал, но у мамы с отцом ничего не вышло. До времени во второй класс его не перевели, посчитали слишком маленьким, хоть он уже к тому времени свободно читал и кое-что понимал в арифметике; ему скучно было и в первом классе, и во втором, однако тут уж ничего не поделаешь.
Но какой он там ни вундеркинд, а из сосункового возраста еще не вышел, и мудрено ли, что его испуг взял. Говорю же: мне тоже стало не по себе, когда я услышал тот писк. Он был непрерывный, яростный и какой-то деревянный, вроде игрушки «уйди-уйди». Даже еще, пожалуй, деревянной. Если быстро крутить скрипучее колесо, будет очень похоже. И еще — отчаянный напор, ярость, словно неизвестный пискун что-то требовал прямо с ножом к горлу: отдай, дескать, а то зарежу. Если бы не этот свирепый напор и не деревянный голос, можно было бы подумать, что там котенок пищит. Но нет, не похоже — что я, котят, что ли, не слыхал? Они тоже верещат будь здоров, но в их голосах всегда слышна просьба, мольба, голоса у них нежные, беспомощные, сразу видно, что какое-то маленькое, беззащитное существо жалуется и просит внимания. Ну ничего совершенно похожего даже близко не лежало.
Я мгновенье колебался и прислушивался, но брат сопел, прижавшись к моему боку, и перед ним нельзя было ронять марки. Я решительно шагнул в лопухи.
И все-таки это был котенок. Да к тому же маленький, и месяца, наверное, не исполнилось. Он сидел под лопухом и орал в небо, широко разевая бледно-розовую пасть с маленьким чистеньким язычком и крохотными зубками. Все его тщедушное тело содрогалось от крика, и просто удивительно было, как уместился в таком тощем, жалком теле такой напористый деревянный голос. Я протянул руку, чтобы взять его за шиворот, но не успел: он подпрыгнул и повис на моей руке головою вниз, вцепившись в кожу всеми двадцатью когтями. И то ли он был слишком слаб, то ли просто ловкий такой, но при этом он не оцарапал меня нисколько, даже следов на коже не оставил. Вцепился и быстро-быстро пополз по руке к локтю, а когда я сообразил отдернуть руку, он перевалился с нижней стороны на верхнюю и уселся на локтевом сгибе. Я ощутил только легкие щекотные покалывания, волной прокатившиеся по коже, словно по мне паук пробежал. И при этом он не переставал орать ни на мгновенье. От щекотки меня передернуло всего, он едва не свалился и вцепился уже по-настоящему, до крови.
— Ой, ой! — закричал я и, поддерживая его свободной левой рукой, задом выполз из лопухов.
Брат стоял на тропе с горящими от возбуждения глазами, перетаптывался и тянул шею.
— Эх ты… — снисходительно сказал я. — Вот она, твоя гремучая змея.
— Дай… — он облизнулся и потянулся потрогать.
Котенок шарахнулся от него и снова вцепился мне в руку. Он орал и орал, ничуть не успокоившись, и дрожал всем телом. То ли ему холодно было, то ли напугался. А может, просто голодный. Я вдруг вспомнил, что тоже голодный. И так сразу засосало под ложечкой — белый свет померк, так вдруг заурчало в животе, громко, на весь мир. Господи, ну почему я не могу поесть вволю, ну почему! Уже который день, или который год, или который месяц, и нет им конца! Дайте же мне что-нибудь, неужели я всю жизнь буду ходить голодный и никогда больше не узнаю, как это — быть сытым несколько дней кряду? В чужой бы сад сейчас и жрать, жрать, чавкать — да где же он, этот чужой сад? Холодный пот катился по моему телу, котенок опять вцепился мне в руку. Стало больно, и я услышал его яростный деревянный писк. Все вокруг было в порядке, стоял солнечный теплый вечер, и лопухи чуть слышно шуршали за моей спиной, и брат взволнованно таращил круглые глаза и тянулся к котенку…