Гедзевич Алексей Николаевич

       Поэт. Член Иркутской областной общественной организации писателей (Иркутское отделение Союза российских писателей) с 2009 г.  Родился в г. Орске Оренбургской области в 1962 г. Детство провел в г. Шелехов Иркутской области. Окончил шелеховскую школу №1. Учился в Иркутском государственном университете, Иркутском политехническом институте, Литературном институте им. М. Горького. По профессии – инженер-металлург.

      В 2019 г. Алексей Гедзевич стал победителем литературного слэма в Красноярске на седьмом всероссийском литературном фестивале «Книга. Ум. Будущее» (КУБ). В 2010 г. занял там же третье место.

     Постоянный участник Международного фестиваля поэзии на Байкале им. А. Кобенкова.

    Живет в г. Шелехов.

 Отдельные издания:

Псевдогеометрия : стихи. – Иркутск : [б. и.], 2008 (Иркутская областная типография № 1). – 60 с.

Буги-Вуду : стихи. – Иркутск : [б. и.], 2019 (Иркутская областная типография № 1). – 60 с.

Публикации в коллективных сборниках и продолжающихся изданиях

К Лао-Цзы : [стихи] // Иркутское время, 2007 : альманах поэзии / [ред. А. В. Богданов]. – Иркутск, 2007. – С. 70–74.

Святой Иероним : [стихи]  // Иркутское время, 2010 : поэтический альманах / [редкол.: Светлана Михеева и др.]. – С. 83–85.

Из цикла «К Лао-Цзы» : [стихи] // Иркутск. Бег времени : [сборник] : в 2 т. – Иркутск, 2011. – Т. 2 : Автографы писателей, кн. 1 : Поэзия / [сост.: В. К. Забелло, В. П. Скиф]. – С. 415–418.

«Ничтожен повод грусти – расставание…» : [стихи]  // Иркутское время, 2012 : поэтический альманах / [сост.: Светлана Михеева, Артем Морс]. – Иркутск, 2012. – С. 97.

В начале : рассказы // Зеленая лампа, 2015 : литературно-публицистический альманах / [ред. Т. Андрейко]. – Иркутск, 2015. – С. 41–47.

«Когда зимним утром я выпадаю из рюмочной…» : [стихи]  // Иркутское время, 2017 : альманах поэзии / [сост. Игорь Дронов ; худож. Андрей Москвин]. – Иркутск, 2017. – С.

38–40.

     Алексей Гедзевич

    Книги

      Тогда вползали на мои колени
      слепые книги
      и ночной испуг
      топили в ласке терпеливых рук
      успокоенья мерный стук
      Так сердце перемалывает время

      и проще так
      на миг оцепенев
      приобрести опору в утешенье…
      Кого?
      Болезнь почтиперемещенья
      Где ослепленье саморазрушенья
      Вонзает страх в окаменевший нерв

      и вот
      песок просыпится на дно
      обоеполого стеклянного сосуда
      войдут собаки лошади иуды
      и будет поцелуй на грани чуда
      и смех мой в уксус превратит вино

Сентябрь

Поедем в Габороне.
Наши неразговоры в пустынных вечерних кафе.
Сентябрь.

Прислуга –
заговор скрипучих лестниц
На распакованных чемоданах
твой живот целует продавец апельсинов
ты топишь в себе его зубы
ты стонешь
ты тонешь в дезодорантах

Второе виски
Пряная скатерть
Свежие новости переворотов
«Искусство народа Банту»…

войдешь
с привкусом африканского пота
в уголках искусанных губ
Закажешь кьянти со льдом

– Где мы?
– Стокгольм.

Поедем в Габороне,
любимая

   БЛОК

      Мы познакомились в одном из ресторанов Петербургской стороны. Я узнал его сразу. В зале звучала скрипка, но было слышно, как он читает своей даме стихи. Печальный. Тонкий. За соседними столиками тоже прислушивались и старались не греметь вилками. Дама молчала. Наклонив голову, она рассматривала темную розу в бокале золотого, как небо, аи. Поэту это нравилось. Он красиво курил вкусные папиросы, оперируя длинными скандинавскими пальцами и узкими губами.

И вот я уже за их столом… горячо объясняюсь в любви к его стихам под снисходительную, величественную гримаску на мраморном лице… мы начинаем пить коньяк и водку… дама то пропадает, то появляется своей удивленной, а под конец уже изумленной физиономией… пропадают лакеи, официанты, соседи, столы, скрипка эта надоедливая.…
В итоге пропало все.

Вечером в моем номере в «Астории» был пир.
Рерих, Гиппиус и Мережковский, Бакст и Бенуа, Гумилев и Белый в окружении талантов и поклонников. Уже разливали вино и какая-то институтка взахлеб насиловала рояль, как все стихло. «Люба, Любовь Дмитриевна…» Менделеева, фурией с перекошенным лицом, промчалась сквозь зал к обнимавшему уже Блока Белому и отвесила последнему звонкую оплеуху. Вытянувшаяся посмотреть – а чё там? – курсистка неловко оргазмировала рояль, брякнув разухабистый аккорд. Упс. Тут все, теряя солидность, кинулись в прихожую, расхватывать шубы. Менделеева гналась за ними. Что-то обломилось, гора верхней одежды завалила народ. Началась откровенная ржака. Из-под шуб под всеобщий хохот был извлечен помятый смущенный Белый и ему предъявили требование немедленно стреляться с Блоком.
Недогоняющая в тонком юморе, обслуга вызвала полицию. У щуплого полицейского, дурачась, вырвали револьвер, и кто-то в суматохе выстрелил в потолок. Когда осела штукатурка, в прихожей остались только я, немо хохочущий Блок и чья-то калоша.

Потом мы пили. Пили долго. Раскачиваясь, нараспев, читали как мантру: «Грешить бесстыдно, беспробудно…»

А сейчас я смотрю в ночное окно.
Утром поезд с Финляндского вокзала увезет меня в Гамбург, где я сяду на пароход и поплыву на далекие острова. Приму нелепый псевдоним – Джойс или, того хлеще, Фицджеральд и буду писать на староанглийском языке скромные новеллы в духе раннего Чосера.
Утром я навсегда покину Родину.

А через неделю в родном Скотопригоньевске обнаружат пропажу полумиллиона с банковских счетов.
Утром.