УЛИГЕРЫ ОДНОГО ГОДА

Юрий Балков

Отрывок из повести



Недалеко от подножья Улзыты-Хана, чья вершина всегда покрыта снегом и напоминает шишак нукера из страны Орус, в местности Маракта, едва передвигая ноги, шел человек. Он был с крепкими, изодранными в кровь руками, в рваном кафтане, сквозь который просвечивало тело, в стоптанных ичигах. У него потрескались губы и высохло лицо. Так, наверное, трескается земля и высыхает дерево возле умершего ручья. Человек не знал, что харануты свернули юрты и откочевали к Удинскому острогу, и продолжал надеяться на их помощь, но на месте некогда людных улусов находил лишь пепелища от костров. По его пятам шла погоня. Казалось, до леса рукой подать, но где взять силы идти быстрее?..

У человека были большие, слегка навыкате, глаза ровного, синего цвета, как и небо ранней весной на его далекой родине, а волосы длинные, русые, слипшиеся от пота и грязи. За каждую голову таких, как он, Тушету-Хан обещал богатую награду. Двадцать золотых могли осчастливить бедного улусника, но степь, как после нашествия железных тумэнов непобедимого хана, чье имя до сих пор вселяет ужас в души людей, была пуста.

Высоко в небе плавился медный диск солнца. Человек остановился, закрыл глаза и тотчас увидел холмистое, заросшее солончаком поле и услышал топот коней. Уже неделю его преследовало воспоминание о страшном бое.

Опальный гетман Демьян Многогрешный, сосланный, как добрая половина тех, кто составлял цвет его разношерстного войска, в Селенгинский острог, велел есаулу Илейке Шалому с сотней казаков пробиться через монгольские сторожи к дружественным харанутам, чтобы поднять их на борьбу с Очирой Сайной: пусть злая сила с берегов Керулена встретит на берегах желтой реки другую силу и погибнет от нее.

Сначала удача бежала впереди отряда, который сумел благополучно миновать ханские посты и выйти в открытую степь, а потом случилось страшное.

Казаки не успели зарядить самопалы, как в воздухе запели стрелы и послышалось грозное, заставившее даже опытных бойцов содрогнуться:

— Урагх!

На них шли сотни закованных в латы воинов. Желтое знамя Тушету-Хана трепетало на ветру. В каждом из воинов сидело по два сердца: одно — человека, вскормленного материнской грудью, другое — барса, жаждущего добычи.

Ерофей выхватил саблю и по-разбойничьи, как не раз бывало в бою, свистнул. И закрутилась бешеная карусель битвы: выстрелили в упор из самопалов, метнули пики в кричащих от боли и ярости воинов Тушету-Хана. Казак увидел искаженное злобной гримасой лицо своего противника и ударил первым, но тот хорошо принял удар. Тогда он перебросил саблю в левую руку и, не давая опомниться, снова напал на ханского нукера. Его серый малгай тотчас стал красным.

Мимо промчался белый, в яблоках, жеребец Илейки Шалого. Тело есаула подняли на пики четыре нукера и бросили в заросший густой травою овраг. Казаки дрогнули и стали медленно откатываться к лесу, но путь к отступлению был отрезан. На опушке, вытянувшись в линию и положив на плечо кривые сабли, стояли лучшие из лучших, те, кто составлял гордость ханского войска, одетые, как на подбор, в шелковые, поверх чешуйчатых кольчуг, тэрлики…

— Веди нас, Ерофей!

— Куда? — закричал он в отчаянии. Со всех сторон подступали враги. Казаки отошли к распадку, спешились. Знали, никому не выбраться отсюда живым, никто больше не встретит рассвет, не споет о тех, кто сложил голову в степи, где стоит подуть и малому только понизу ветру, как оживает земля и двигается навстречу человеку.

Раздался боевой клич нукеров, сплошной ком железа и ярости отделился от холмов и покатился навстречу узкой полоске израненных людей.

Дали залп из самопалов, потом другой, но уже ничем нельзя было остановить дикую лаву. Ерофей понял это, велел коноводам выводить лошадей из оврага.

А потом казаки понеслись навстречу ханской коннице. Под Ерофеем убили коня, и он рухнул на каменистую, холодную землю и тотчас почувствовал, как погружается в глубокую черную яму. Изредка перед ним вспыхивали в кромешной темноте огоньки боя, слышались предсмертные вскрики. А ночью он выбрался из-под груды мертвых тел и по освещенной лунным светом степи побрел навстречу сизым холмам. За спиной уныло выли шакалы.

И вот теперь он здесь, у подножья Улзыты-Хана. Судьба улыбнулась ему, отвела руку нукера, который занес над ним кинжал, чтоб перерезать горло. Но неужели она вмешалась только ради того, чтобы заживо похоронить его в каменном мешке Улзыты-Хана? Еще немного, и он станет легкой добычей шакалов.

Собрав последние силы, Ерофей побрел дальше в горы. В глазах рябило. Голова раскалывалась от невыносимой боли, все краски солнечного дня меркли. Он не видел, как высоко в небе парят желтогрудые ласточки и переливается вершина Улзыты-Хана, становясь то изумрудно-зеленой, то лилово-синей, не слышал стрекота кузнечиков и мягкого шелеста трав. Во множестве звуков, которыми жило предгорье, различал лишь журчание ручья и шел на его голос, но голос этот был обманчив, — то сбегал по камням, то спускался в полную опасностей долину, то взлетал на самую вершину Улзыты-Хана.

В поисках воды Ерофей всюду натыкался на каменную стену. Кругом были горы: высокие и остроглавые, уходящие к лиловому кушаку неба, они, как близнецы, походили друг на друга.

В изнеможении опустился на замшелый камень, облизнул спекшиеся губы. В голове на разные лады звенели тысячи колокольчиков. И вдруг совсем рядом услышал он плеск воды и… не придал этому значения, поднялся с камня, и пошел в распадок. Однако внизу лишь тихо шумели сосны. Ерофей не выдержал, воскликнул в отчаянии:

— Господи! Пошли мне удачу!..

С ближней сосны сорвалась ворона.

Ерофей не просил у Бога ничего, кроме глотка воды. Ему только бы узнать, где течет ручей! И тут его осенило. Он вернулся на прежнее место. Прислушался. Точно!.. Вода журчала где-то рядом, но где?.. И хотя Ерофей уже догадался, долго не мог поверить в удачу. А потом осторожно отодвинул камень и в узкой, обнаружившейся под ним расщелине увидел бледно-золотистую струйку ручья. Но он не сразу спустился к воде, какое-то время медлил.

…Пил долго. Зубы сводило от холода. Останавливался и ждал, когда стихнет боль, потом снова наполнял ножны водою, пил.

Силы возвращались к нему; прежде казавшийся тусклым день стал радовать причудливой игрой солнца и приторно-сладковатым, ни с чем не сравнимым запахом сараны. Рукавом кафтана вытер влажные усы и бороду. Теперь можно было подумать о том, что делать дальше. Спускаться в долину не стоило: по степи рыскали нукеры Тушету-Хана. Лучше затаиться в горах и ждать.

Лег на землю и с наслаждением вытянул гудевшие от усталости ноги. Еще недавно казаку ничего не было нужно, кроме глотка воды, а сейчас, когда поугас жар в груди и дышалось легко, захотелось есть. Но он старался не думать об этом и стал негромко, пытаясь отвлечься, разговаривать с самим собой, однако мысли о еде не отступали. Тогда пошел он в густо заросший сосняком распадок, срубил кинжалом несколько молодых сосенок и соорудил балаган, набросал внутрь пихтового лапника.

День клонился к закату. На потемневшем небе проступили звезды. Сделалось тревожно. А что, если придут волки или, что еще хуже, — нукеры Тушету-Хана? Здесь все грозит смертью, но ведь он сумел победить ее три дня назад, сумел осилить жажду, сдюжит и на этот раз. Однако, как ни подбадривал себя, тревога не исчезала. Слишком хорошо понимал, что любой неосторожный шаг может стать последним. Сон не шел. Казалось, нукеры Тушету-Хана находятся где-то рядом. Нащупав на поясе пистоль, вздохнул облегченно. У него еще оставалось немного пороха и свинцовых пуль. Он зарядил пистоль и положил рядом с собой.





Открытый поэтический марафон «Иркутская поэзия 21-го века: мы – наследники славы русского слова»

8 июня «Молчановке» состоялся открытый поэтический марафон «Иркутская поэзия 21-го века: мы – наследники славы русского слова», посвящённый 220-летию А.С. Пушкина.